Школьные собероны: околонаучный анализ

Замечательное и берущее за душу творение Князя нашего Георгия начинается со слов: «Соберон шел к своему феерическому завершению, и девочек можно было провожать домой». Прочтя их, я только горестно застенала. Ну как объяснить постороннему читателю, что такое – «соберон»? Как достойно перевести это понятие на язык 21-го века? Как передать всю гамму ощущений, эмоций – как положительных, так и отрицательных, всех наших обид, восторгов, надежд и ожиданий, которые мы связывали с каждым очередным собероном? «Встреча» - так плоско… «Вечеринка» - так пошло… Собероны имели не только свои неписаные законы, но раз и навсегда установленные и освящённые жизнью класса даты.





Почётное право принять у себя первый в учебном году соберон принадлежало Александру Борисовичу – подпрыгивая от нетерпения, мы ожидали приглашения в начале сентября. Александр Борисович никогда наших ожиданий не обманывал, и мы упоённо отплясывали под песни Рафаэля из кинофильма «Пусть говорят» под недреманным оком огромного надувного синего слона на верхней полке стеллажа с книгами тёти Таты. На первых порах родители Александра Борисовича пытались принимать посильное участие в проведении дня рождения собственного сына. Они проводили достойные культурно-массовые мероприятия, пока наш юношеский пофигизм не заразил и не сразил их окончательно, и они предоставили нам право самим развлекаться под мелодии счастливого детства. Неисправимый Дмитрий Нисонович однажды подбил Александра Борисовича на любимую «лагерную» проказу (речь, конечно же, идёт о пионерлагере, а не о ГУЛАГе). Закоптив дно кружки, они заставили меня взять её в руки, а потом касаться поочередно лба, носа и щёк. Однако коптильщики из них были из рук вон: дно закоптилось только с одной стороны; я, с честностью той самой героини-пионерки, тыкала себе в лицо пальцем, но без малейшего ущерба для внешности. «Ты ничего не умеешь!», - завопил Дмитрий Нисонович. – «Дай, я!». Он схватился за кружку… Да, они оба измазались по уши, по дороге упрекая друг друга в неумении довести до конца простенький розыгрыш, к тому же объясняя мне, что именно они запланировали и по какой причине это не получилось… Надо сказать, что у меня до сих пор есть особое мнение на этот счёт (да, я крайне злопамятна!).

Октябрь приносил не только дожди, но и традиционный соберон у Елены Юрьевны (Ира! Если ты читаешь эти строки – знай: я никогда не забуду вкус твоих тортов!). Этот соберон был всегда изыскан, приносил нам свежие музыкальные новинки и заканчивался заполночь. Ноябрь… Ну, это действительно знаменательный месяц – Дмитрий Нисонович всегда праздновал свой день рождения с неизменным размахом! Гости соревновались по количеству выпитого с хозяином, так что с этого соберона не расходились, а расползались…





В декабре мы направляли стопы на 8-й километр, где имел место быть ежегодный приём у Елены-свет-Семёновны… Она проживала тогда ровно посередине между станциями метро «Азизбеков» и «Аврора» - от «Авроры» дальше, но по улице, от «Азизбекова» ближе, но через пустырь. Однажды мы, робкие девы, рискнули отправиться в путь по этой опасной дорожке. Пугливо озираясь, мы протопали полпути, как вдруг услыхали сзади какие-то возгласы и окрики «на басах». Оглянувшись, мы увидели довольно внушительную толпу лиц мужского пола. Неправильно поняв их намерения, мы дали дёру. Те, вопя и размахивая руками, рванули за нами, вынуждая нас прибавить скорость. Так мы и пробежали всю дорогу, пока не различили в сдавленных воплях собственные имена. Конечно – мы удирали от мужской половины нашего класса, тоже решившей сократить путь. Надо ли говорить, что все были крайне недовольны друг другом!
Новогодний соберон (не считая Измайловского, но о нём особый разговор) мне вспоминается один, наиболее яркий – в апартаментах Дмитрия Нисоновича, с распитием бутылки шампанского на крыше девятиэтажки. Мы с Еленой Юрьевной два дня строгали салаты, и могу поклясться, что тогдашняя «Шуба» моего производства была непревзойдённой! Возвращались домой утром, летя в такси по пустому и бесснежному городу. Елена Юрьевна мирно дремала на моём плече.
- А за наше здоровье они так и не выпили, - мстительно заметила я.
- Хорошая мысля всегда приходит опосля, - не открывая глаз, философски изрекла она.
Февраль – дело святое! Попробуй, не устрой соберон 23-го числа: фигушки подарков на 8 марта дождёшься! Восьмимартовский соберон также традиционен и неотменяем. Сначала эти «официальные» собероны проходили в кабинете географии на третьем этаже – столы отодвигались к стенкам, освобождая место для танцев, где блистала Марина Рафаэловна. В старших классах мы их проводили «на территории» Гюли Байрамовой, в её огромной полупустой квартире на Торговой. Зал превращался в танцплощадку, а в смежной комнате накрывался стол – набор, можно сказать, джентльменский: вино и пирожные. Однажды Дмитрий Нисонович решил с «шиком» пригласить меня на медленный танец, внеся в зал на руках. На ту беду, дверь между комнатами оказалась закрыта, а руки у него, как вы понимаете, были уже заняты. Разумеется, он принял поистине Соломоново решение, открыв дверь мною… Хорошо ещё, что, будучи человеком от природы несуеверным, он развернул меня вперёд ногами, а не головой! В крошечной кухоньке с выходом во двор собирались не пьющие и не танцующие; здесь же наименее пьяные откачивали наименее трезвых. Мы с Александром Константиновичем (вечная память!), входившие в малое сообщество «детей Русской Драмы», нежно напевали что-то про море, Георгий Заурович с озабоченным и весьма деловым видом махал мокрым полотенцем на тех, кому это самое море было уже решительно по колено, поскольку выпит был целый океан.

Апрель знаменовался горестной датой окончания каникул, по иронии судьбы совпадавшей с Днём смеха… Какой уж тут смех, когда снова в школу! В мае нас ожидал торжественный визит к Давиду Ароновичу, где следовало вести себя соответственно и не забывать, где именно ты находишься. К счастью, у нашего незабвенного директора всегда хватало чувства юмора и такта в обращении с одноклассниками своего сына.

Те несчастные, чей день рождения выпадал из общего расписания, приходясь на летние каникулярные месяцы, иногда ухитрялись выманить свою порцию подарков обманным путём, назначая соберон до или после экзаменов (лично я делала именно так). С окончанием школы собероны не прекратились, но расписание поменялось и сдвинулось. Встречались летом и в феврале, когда приезжали «иногородние».
На традиционную встречу выпускников Татьяна Владимировна решила сделать резкий «ход конём». Ненавидя своё устойчивое школьное прозвище, она беспощадно перекрасила свои прекрасные рыжие кудри в каштановый цвет. Она наивно надеялась, что это заставит бывших одноклассников одуматься… Мы с Еленой Юрьевной только осуждающе цокали языками – и оказались правы. Первым, кто разрушил её надежды, был Евгений Станиславович, просидевший с ней за одной партой большую часть сознательной школьной жизни. Завидя «подругу дней своих суровых», он широко распахнул свои крепкие мужские объятья.
- Рыжая! – завопил он радостно, - Сколько лет, сколько зим!
Татьяна Владимировна аж побагровела от злости.
- Рыжая? Кто здесь рыжая? – закричала она. – Ты что, слепой?
Она решительно тыкала прямо в лицо слегка офонаревшего Евгения Станиславовича горстью своих крашеных кудрей, и со стороны казалось, будто она пытается его боднуть. – Кто рыжая? Сам ты рыжий!
Евгений Станиславович явно не понимал всей психологической сложности момента и вяло уворачивался, множа свои беды и уныло повторяя:
- Рыжая… Ты чё… Ты чё, Рыжая?
Первый февраль после окончания школы отмечался у Леонида Эдуардовича. Сыпал чудесный пушистый снежок – явление чрезвычайное! С трудом открыв тяжёлую входную дверь с невероятно тугой пружиной, мы поднимались по лестнице. Елена Юрьевна пребольно ущипнула меня в бок.
- Скажешь, что это я испекла торт! – угрожающе прогудела она.
Я трусливо кивнула.
Леонид Эдуардович привёз из Москвы супер-новинку: записи Тото Кутуньо. Мы блаженствовали под «музон» и поедали упоительный торт «Белоснежка». Я продемонстрировала стенгазету с детскими фотками, собранными мною и Эмилем Зульфугаровичем тайком и даже уворованными из семейных альбомов. Гурам Давидович с гордостью тыкал в изображение кудрявого ангелочка:
- Это я!
Жизнь казалась упоительной, а молодость – вечной…

Хорошо помню соберон образца 1987 года: в то лето нас троих – меня, Елену Юрьевну и Татьяну Владимировну – вынесло за пределы родного отечества. Я побывала в Чехословакии, Елена Юрьевна – на каком-то горнолыжном курорте в Болгарии, а Татьяна Владимировна – там же, но на Золотых песках. Нам не терпелось поведать друг другу и остальным слушателям подробности наших странствий, но на пути мирного общения за чашкой кофе встала непреодолимая преграда. Все школьные годы Татьяна Владимировна слыла настоящим аскетом по части спиртного: демонстративно пила только лимонад. Но растлевающая длань заграницы коснулась этого адепта трезвости, и ангел пал. Никто не мог и слова вставить: Татьяна Владимировна, не умолкая ни на минуту, повествовала нам о количестве, качестве выпитого алкоголя и точном географическом расположении места распития. Её речь напоминала карту вин Болгарии и путеводитель по злачным местам побережья Чёрного моря одновременно. «А из этого бара,- упоённо вещала она, - меня вынесли под руки двое охранников!». Она заставила Дмитрия Нисоновича принести весь запас спиртного, какой был у него дома, смешивала самые немыслимые коктейли и тут же их распивала. «Таня, - серьёзно сказал Дмитрий Нисонович, удручённо глядя на стремительно пустеющие бутылки, - с трезвостью ты уже рассталась – я понял. Но когда решишь расстаться с девственностью – не забудь предупредить: я куплю килограмм ваты, чтобы уши заткнуть!». Проблема доставки неумолкающей Татьяны Владимировны легла на плечи общественности. Александр Борисович, под чьё честное слово она была отпущена, с тоскою глядел на свою подопечную, пытающуюся показать нам прямо посреди улицы наиболее характерные па какого-то заковыристого болгарского народного танца. Мы с Еленой Юрьевной трусливо остались внизу, у дверей подъезда, а мальчики подняли её по лестнице вверх. Потом мы услышали голоса и топот – встреча с разгневанными родителями ни в чьи планы не входила.
- Мы прислонили её к двери и позвонили, - сказал нам выскочивший из подъезда Александр Борисович. – И убежали! Но её бабушка, видно, у двери караулила – открыла сразу. А Татьяна ей и говорит: «Бабуля, Великая Октябрьская Социалистическая Революция была в ноябре!».
- По крайней мере, - утешила я его, - это неоспоримый исторический факт! И с ним никто не поспорит – даже бабушка!

Письмо классному руководу в день юбилея Последнего звонка

Ну что ж, вот и прошло 25 лет с того незабываемого дня, когда мы вручили Вам 29 алых роз – по числу человек в классе – за Ваш «миллион горьких слёз».

День вообще получился суматошный – надо было в полной тайне отрепетировать нашу «поздравительную песнь», и пришлось бежать к Нигяр домой мелкой рысью, распугивая прохожих; хорошо ещё, что Анечка виртуозно подобрала мелодии к моим корявым текстам, а то бы мы ни за что не уложились в отведённые 10 минут.

Вещи для последующего пикника, сваленные в кучу, ненавязчиво скрывали нечто продолговатое и стеклянное, и приходилось постоянно отвлекать Ваше внимание и заговаривать зубы. Но для нас с Сокаевой каторга шла уже 2-й день; накануне по самой жаре мы пёрли 120 роз с Арменикендского базара, причём пёхом. Розы были самые настоящие, не нынешняя фигня – шипы что надо. Денег на такси не осталось, а ни в одни автобусные двери мы не вписывались. Поэтому медленно, стеная, вздыхая и вскрикивая при каждом очередном укольчике, мы плелись вниз по проспекту Ленина – от одной «водяной будки» до другой. Покупалось 3 стакана «чистой» - 2 для нас, 1 – для роз. Когда Светина тётя увидела нас, то только руками всплеснула: это было жуткое зрелище – 2 огромных букета, из-под которых торчали ноги. И всё это громко стонало, жаловалось на жару и на то, что в мае нет хризантем, георгинов и гладиолусов – словом, цветов торжественных, но неколючих. Эти 120 экземпляров были розовыми и белыми; они предназначались директору, завучам и учителям. Ваши 29 уже стояли в баллоне с водой,завёрнутые в мокрый целлофан.





Конечно, не обошлось без проблем. Верёвкин, которого мы спрятали за сценой с букетом, заскучал на второй минуте торжественной «линейки» и принялся корчить рожи из-за занавеса. Вы его, естественно, заметили и принялись подпрыгивать на месте, потрясая кулаками и издавая сдавленно-шипящие звуки угрожающего характера, пытаясь вернуть заблудшую овцу в строй. Мы тоже его заметили и тоже принялись прыгать, трясти кулаками и шипеть, но с целью прямо противоположной. Со стороны, должно быть, мы производили очень оригинальное впечатление, так что официальная часть праздника была непоправимо испорчена ко всеобщему удовольствию.

Но потом всё уже пошло, как по маслу: и наше бодрое выступление под бравурные Анечкины аккорды, и аплодисменты, и слёзы, и даже Верёвкин выполз в нужный момент, держа букет, как пол-литровку... И бурное веселье у Нармины на даче, и не менее весёлое возвращение, когда мы шли по улице, весело размахивая кастрюлями и борясь с искушением побить окна одному из членов педагогического коллектива, чей дом располагался прямо по маршруту нашего следования...После такого полного погружения в 25 мая 1983 года очень неохота выныривать в сегодняшний день, но – придётся.


Вы всегда называли нас своей «лебединой песней», и, сдержав обещание с лихвой, действительно ушли – сначала из школы, а потом – из жизни.

И вот теперь нет Вас, нет Евдок-Сантинны, нет дяди Арона, и остались мы, 10 А , круглыми сиротами. Правда, вид у нас, слава Богу, не очень-то и сиротский: Света ба-а-альшой человек в Нью-Йорке, Нигяр и дома не маленький, Метерский бороздит на пироге просторы Великих Озёр, воткнув пёрья в гордую докторскую лысину а-ля Розенбаум, Верёвкин в одиночку, как Бетмен, сражается со всем налоговым департаментом США (спорим, он их обставит?), Давид общается с плебсом через секретаршу, Гога, белый эмиссар на Чёрном континенте, пытается сбить в кучу наше пассивно мекающее стадо, взывая к лучшим чувствам и революционной сознательности, Гилилова цветёт и пахнет, как майская роза с мороза, а я, Ваша надежда и опора, заядлая активистка и феминистка, попала в эмоциональную и все прочие виды зависимости к четырём особям мужеска пола в возрасте от трёх до тридцати трёх, которые пьют мою кровь, проедают плешь, заедают молодость (только для дам: ненужное вычеркнуть, добавить свой вариант).



Вы знаете – меня до сих пор мучают кошмары на тему из школьной жизни: то Эльмира Рубеновна распекает за ненаписанные протоколы собраний, то кто-то стащил из Пионерской комнаты горн, и я даже знаю, кто, потому что из соседнего кабинета математики, где наш класс коротает время в ожидании Раисы Ашировны, доносятся жуткий вой и хрипы , напоминающие озвучку фильма о брачном периоде слонов... То снова директорская работа, и я слышу знакомое шипение за спиной: «Сколько «н» в слове « позолоченный?!», но только дёргаюсь в ответ, потому что мне надо ещё проверить диктант Мелконяна...А у Алевтины Васильевны опять грипп, но она, кончно же, не взяла бюллетень, и высится над нами с кафедры, железная и несгибаемая, как Эйфелева башня, только закутанная с ног до головы во что-то шерстяное и с кусками лука в носу... Поистине апокалиптическое видение! А над всем этим смешением лиц и эмоций парите Вы, в своём клетчатом платье и детских туфельках 33-го размера, Великая и Ужасная маленькая женщина с громовым голосом.


Удивительно, но Вы толком и не учили нас истории. Забыв войны, революции, дворцовые перевороты и заговоры, Вы с жаром обсуждали наши глупые обиды, ссоры, драки...И любая перепалка между мальчиками приобретала историческое значение межплеменного конфликта в каменном веке, а сплетни девочек вырастали до уровня хитроумной политческой интриги. Какая там история?! Мы сами её писали – на ходу, вместе с Вами. Что же изменилось за 25 лет?

У нынешних выпускников тоже есть своеобразные традиции; каждый решает сам, как ему ознаменовать окончание детства. В одной школе на Последнем звонке одиннадцатиклассники бьют десятиклассников – причём обе стороны предаются этому действу со всем удовольствием. В другой – выпускные классы выносят из школы, кто что успеет стащить: наглядные пособия, чужие тетрадки, стенды, книги, даже стулья. Потом долго хвастаются ненужной добычей, мстя родимой алма матер за украденные «лучшие годы».

Наибольшим шиком считается украсть какую-нибудь ерундовину из директорского кабинета. В третьей – вообще не обходится без усиленного наряда полиции, потому что там почётной традицией считается битьё стёкол с последующим выбрасыванием из окон того, что под руку подвернётся, будь то парта или физрук. Я не говорю что это плохо – по крайней мере, всем весело и все при деле; нынче в день Последнего звонка весь город ходуном ходит – знай наших! По сравнению с сегодняшним весельем развлечения 25-тилетней давности кажутся наивным детским лепетом. Но всё-таки хотела бы я поглядеть на того, кто рискнул бы спереть что-нибудь из кабинета дяди Арона или Мартына Ервандовича... Им-то не нужны были усиленные наряды полиции, чтобы держать школу в руках – будь то Последний звонок или Первый. Но изменения в общественной жизни, хочешь-не хочешь, сказываются во всём. И это – непреложный закон той самой истории, которая идёт своим чередом, не укладываясь в отведённые 45 минут Вашего урока.

К сожалению, это не единственная печальная историческая закономерность. Наши ряды – Вы знаете – тоже дрогнули и поредели: Сашки Адамова больше нет на свете. С другой стороны, мы преизрядно размножились, и даже кое-кто уже угодил в бабушки. И теперь наши дети выслушивают ностальгические рассказы «о том, как Это было», потому что у них нет Вас, а значит, нет слишком многого, что трудно и невозможно восполнить. Вы дали нам в детстве такой бешеный заряд энергии, что мы до сих пор несёмся по жизни с вытаращенными глазами. Что нам электрошокеры, дифибрилляторы, электрические стулья и высоковольтные линии, если в нашей жизни были Вы?

Я думаю – если есть «тот свет», то там должны быть и школы. Хотя бы для ангелов – не оставаться же им безграмотными, в самом деле? И вот, пока я пишу эти строчки, по коридору одной из райских школ несётся, подпрыгивая, маленькая шаровая молния, поражая разрядами нерадивых и непокорных. Только сгустку самой сумасшедшей энергии по силам было то, что сделали Вы – из 29 абсолютно разных человек создать нечто целое, каким был 10 А 25 лет назад.



Только Вы могли заставить нас поверить и даже совершить самое несбыточное и нереальное. Чего стоила наша Новогодняя ночь 1982-го в Измайлово! Да одних только приключений в поезде «Баку-Москва» опытному голливудскому сценаристу хватило бы на пару блокбастеров, причём насчёт жанра сразу и не определишься – то ли фильм ужасов, то ли душераздирающая сопливая мелодрама. А по теплу мы тянулись на дачи, и я до сих пор помню звуки расстроенного Нармининого пианино! Анечка, конечно, как всегда тапёрствовала, а мы с Завельским дружно выли арию мистера Икса. Впрочем, коронным номером нашего ужасающего дуэта безголосых была песня о Стеньке Разине и невинно утопленной персидской княжне, обычно исполняемая уже на определённой стадии подпития. Дойдя до слов: «И за борт её бросает в набежавшую волну» Завельский отчаянным движением руки смахивал очки с носа, намереваясь их зашвырнуть если не в вышеозначенную «Волгу, Волгу, мать родную», то в то самое море, куда она впадает. Но я уже на втором разе наловчилась перехватывать очки в полёте, после чего незаметно прятала их в каман Диминого пиджака, а он так и пребывал в святой уверенности, что совершил некий лихой то ли Разинский, то ли гусарский жест...

Конечно, хочется сегодня поздравить соперников и соратников, 10 Б и 10 В! Вспомним проверочные, директорские, районные и городские, передаваемые из класса в класс шпаргалки и прочие ценные сведения – ведь не было тогда мобильников, не было! Вспомним общешкольные дискотеки под бдительным надзором завучей и классных руководов! Вспомним... Да много чего можно вспомнить, что и говорить... Всё-таки редко параллельные классы дружат так, как дружили мы. А за это опять-таки спасибо именно Вам, потому что дружба, единство – вот то, чему Вы нас так долго, упорно и успешно учили.

И вот теперь сидим мы перед компьютерами – Ваши изрядно поседевшие и полысевшие мальчики и девочки, почёсываем макушки и пялимся друг на друга через объективы камер, фотоаппаратов, ностальгические сайты, границы, таможни и километры...

Знаете – жаль, что тогда, 25 лет назад, мы смогли подарить просто розы – хоть и красивые, но только цветы, только символ, пустой летучий аромат.

Если бы это были годы жизни, то Вы бы и сейчас были с нами. А мы были с Вами и друг с другом, и не мысленно, как сейчас, а на самом деле.

Виртуальная дружба – дело хорошее, но годится для людей с нормальным статическим зарядом. От нас же до сих пор во все стороны искры летят. В том прозвище, которым мы Вас наградили, не было ничего обидного или неуважительного. Мы и не могли называть Вас по-другому – мы, такие большие, Вас, такую маленькую. Если бы Вы захотели оттрепать кого-то из мальчиков за уши, им пришлось бы сложиться пополам. Если бы Вы захотели с кем-то из нас посекретничать, нам бы пришлось сделать то же самое. Но все, кто хоть немного знаком с элементарной физикой (алаверды Михал-Аронычу), знают, какое неизмеримое количество энергии могут таить в себе материальные точки. А так же то, что эта самая энергия никуда не исчезает - по закону её сохранения. В таком случае Ваша смерть превращается в событие невозможное с научной точки зрения, а значит - политически вредное. Мы, как поколение, воспитаное на марксизме-ленинизме, в антинаучные и всякие там лживые мелкобуржуазные теории не верим. А значит – справедливо только это: сегодня 25 мая, Последний звонок в самом разгаре, нам по 17, «Икарус» ждёт возле школы, и забота только одна – чтобы Вы не нашли наши бутлеггерские склады...

Люди! Вам не приходилось запихивать бутылку коньяка в крошечную косметичку? А мы сумели...

Времена года (календарное эссе)

Сначала - Новый год. Белые метели, снежные вихри, сугробы, морозные узоры на окнах - всё это в книжках и по телевизору, и без того чёрно-белому. Вместо снега - хлопья ваты, нанизанные на длинные нитки, висящие в витринах магазинов. Снежинки - пластмассовые, полиэтиленовые; самое красивое - сухой блестящий "дождь", который приятно шуршит в руках. Новогодняя ночь - сухая, безветренная. Искусственная ёлка, извлечённая из старого шифоньера в коридоре (есть ещё новый, полированный, он стоит в комнате) натёрта хвойным экстрактом, но больше пахнет нафталином.От этой странной смеси ароматов приятно холодит в носу и замирает сердце. Салат "оливье", винегрет, "селёдка под шубой", шпроты и голландский сыр. Толстостенные бутылки с шампанским. В духовке шкворчит курица, заботливо натёртая майонезом и начинённая яблоками. Все подарки старательно упакованы, перевязаны и сложены в мешок под ёлкой. И - самое главное! - момент опустошения и лёгкости, вроде того, как если лопнет воздушный шарик и ты стоишь с резиновым лоскутком в руках. Телевизор самозабвенно поёт, ёлка моргает цветными лампочками, а на столе среди закусок - ворох разорванных лент и блестящей бумаги. Ну, вот и всё. Год начался.

Но эта ночь предваряется долгой подготовкой, заботами, покупками и "ёлочными базарами", где, согласно традиции, нет никаких ёлок - искусственные в дефиците, а живых отродясь не бывало. Зато в изобилии бесподобные стеклянные игрушки, покрытые таким количеством блёсток, что с лихвой окупает отсутствие настоящего снега. Какое удовольствие, какое счастье - спешить домой, набрав полный пакет этих сверкающих драгоценностей! Даже зная, что на нашей метровой ёлочке уже не найдётся места для новых украшений.

Новогоднее утро также парадоксально, как бесснежная зима и ёлочный базар без ёлок. Оно начинается после 12-ти дня и носит сумбурный характер. Так или иначе, праздник окончен. Начинается тоскливое дожёвывание недоеденных салатов. "Селёдка под шубой" заканчивается первой.

Февраль - самый короткий месяц в году, но именно он кажется самым долгим и утомительным. Холодный ветер, дождь или мокрый снег... Но к концу последней недели появляется надежда, и наступает масленица. Иногда случается так, что только на масленицу выпадает первый снег. В Рио бушует карнавал; мулатки в перьях пляшут под рёв барабанов. В Венеции маскарад. Прекрасные синьоры и синьорины в брыжах, фижмах и прочей средневековой амуниции ангажируются на чинные танцы. Мы печём блины. Чёрная чугунная сковородка, шкурка сала на вилке. Запотевшая бутылка водки. Запотевшие оконные стёкла. Запах сырости и блинный чад - запах февраля.

Поздняя масленица может попасть на март, и тогда февраль кажется ещё тоскливее. А в начале марта так и так оживление и суета - прекрасные дамы ждут поздравлений, и никому не советую их разочаровывать! А главное - в марте появляются нарциссы, гиацинты, фиалки и первые тюльпаны с неестественно-восковыми лепестками.





Как бы ни было тепло, под двадцатое погода обязательно портится. Новогодний вечер Новруз байрамы поэтому не очень отличается от "европейского" - так же холодно, но иногда ещё срывается противный колючий ветер. Запах кардамона проникает во все щели. Не утруждая себя соблюдением Поста, мы объедаемся и потом ещё долго не можем смотреть на сладкое - даже вид ореховой скорлупы вызывает тошноту.

Апрель подкрадывается незаметно, вместе с долгожданным теплом и цветущими деревьями на Приморском бульваре. Запах кардамона усиливается; из кладовки извлекаются жестяные банки из-под венгерского зелёного горошка и болгарского конфитюра. Две главные заботы: как окрасились яйца и как поднялись куличи. Наутро все радостно лобызаются и кричат: "Христос воскрес!" без различия религиозной и национальной принадлежности. Вы вполне в праве рассчитывать на ответное: "Воистину воскрес!", сказанное с таким убеждением, как будто это случилось только что и говорящий был тому непосредственным свидетелем.

Май, май... Охапки сирени, шары и флажки, завывающие голоса по телевизору. Растрепанные дети и растрепанные букеты. Девочки в сбившихся, но всё ещё пышных белых бантах с цветами из жатой бумаги в руках. Первого мая больше верится во что-то новое, чем первого января!

Военный парад. Взволнованные старички и старушки - с каждым годом всё меньше. Цветы - снова сирень и красные гвоздики. Вечерний салют. Пушки ухают гулко и неприятно, петарды рвутся с треском.

Конец мая - конец учебного года. Стайки детей в белых сорочках и блузках, взволнованные лица. Летит тополиный пух - кого-то он восхищает, а кто-то из-за него чихает. Тех, кого не достал аллергический ринит от пуха и пыльцы, настигает крапивница от первой клубники.

Последний звонок в школе - настоящий погребальный звон по детству. Охапки роз. Экзамены. А над крышами, залитыми чёрным новеньким киром, плывёт незаменимый, единственный и неповторимый запах цветущего винограда.




Июнь. Ветер, ветер, ветер... Тоска на сердце, тревога, недовольство собой, страх. Переход из весны в лето так же болезненен для души, как переход из зимы в весну - для тела. Становится всё жарче. На смену ветру приходит удушливое бездвижье. Всё источает жар - даже море.

Пугая друг друга рассказами про отравившихся на этой неделе соседей, мы режем полосатые надутые арбузы. Семейные выезды на пляж со стандартным набором съестного: яйца "вкрутую", помидоры, огурцы и варёная картошка "в мундире". Песок скрипит на зубах, и привкус йода преобладает во всех элементах меню.

Июль плавно перетекает в август. Кажется, что жарче уже некуда - но это только кажется. Арбузы всё слаще, виноград всё крупнее, помидоры всё дешевле. Но уже колышутся в цветочных рядах рынка огромные пышные георгины и роскошные, как знамёна, гладиолусы. Жуткое словосочетание "школьный базар" вызывает нехорошие ощущения в области желудка. Даже покупка новенького портфеля не в силах наполнить радостью тоскующее сердце: факт остаётся фактом: лето кончается, наступает сентябрь.

Ах, какая тоска! Все летние байки рассказаны, а до осенних каникул ещё так далеко... На улице всё ещё жарко, и разум бунтует против необходимости напрягаться над домашними заданиями. Осеннее изобилие даже начинает раздражать: к чёрту эти персики! Где же дождь?



Дождь приходит только в конце октября - с самыми сладкими гранатами. Вот уж действительно странный плод: зёрнышки аккуратно упакованы в ячейки и переложены тонкой блестящей бумагой.

В ноябре царит официоз. Собрания, заседания. Если стихотворение - то непременно ода, если песня - то гимн, если цветок - красная гвоздика. Но в вёдрах на привокзальной площади мокнут волшебные хризантемы, и от их аромата начинает легко кружиться голова...




Цвет зимы - серый, весны - зелёный, лета - жёлтый, осени - красный. Запахи и звуки мешаются в кипящем котле года; время летит, меняет череду праздников, привычек и устоев, торопится само и торопит нас. Выпадают даты семейных торжеств, дни рождения заменяются годовщинами поминок, но рождаются новые праздники и приносят новые привычки. А память не вытравишь, и достаточно только толчка - знакомого цвета, запаха, звука, чтобы то, прежнее, вернулось и закружилось яркой каруселью, где сначала - Новый год...

Резьба по тыквам: здравствуй, Хеллоуин!

Щас как дам по тыкве! Pumpkin art аккурат к Хеллоуину

Скульптуры, картины, фотографии, креативная архитектура, арт-объекты в интерьере... Все это, бесспорно, очень красиво и требует пристального внимания, но как могли мы забыть о самом актуальном творчестве, о котором обычно вспоминают в конце октября? Речь идет о таком искусстве, как художественная резьба по тыкве, или же о Pumpkin art, как это называют там, где Хеллоуин празднуют с особым размахом, причем все, от мала до велика.

Halloween - All Hallows’ Eve

В конце октября мир одевается в оранжевое и чёрное – излюбленные цвета Хеллоуина. Лихорадка колотит даже страны, не имеющие никакого отношения к празднованию кануна Дня всех святых (Halloween - All Hallows’ Eve).



Как и большинство справляемых ныне праздников, был нежно и незаметно позаимствован у язычников-кельтов: раз уж празднуете что-то, голубчики, то извольте делать это только с разрешения церкви! Наряжайтесь в костюмы ведьм и чертей не просто так, а с глубоким смыслом и исторически верным подтекстом! Но сегодня бал правит не духовная составляющая праздника, позволяющая вопить под соседскими дверьми: «Пакость или сладость!».




Коммерциализация Хеллоуина приобрела поистине впечатляющий размах, и может скоро догнать показатели чемпиона продаж – X-mass, который уж и Рождеством назвать стыдно. Кого-то волнуют вопросы философские, глобальные: «Справлять или не справлять?», «А нужен ли нам этот праздник?». Праздник и в самом деле не приобрёл устойчивых форм на Евразийском континенте и вызывает большой интерес и энтузиазм только у поклонников одноимённой кино-саги ужасов. Но те, у кого лейбл made in USA вызывает стойкое отвращение, изо всех противятся внедрению Хеллоуина в свой календарь.

Приобщиться к чужому веселью не так сложно: понадобятся подручные средства для преображения родных и близких в представителей нечистой силы (многим и стараться-то особенно не надо!), куча конфет, печенья и тыква. Тыква, кстати – чисто американское ноу-хау: ирландцы и Шотландцы обходились репой и картошкой, англичане – свеклой. Интересно, почему это легендарному Джеку пришлось воспользоваться таким странным фонарём сельскохозяйственного происхождения: кутила и пьяница, должно быть, проиграл всё до последней картофелины в буквальном смысле этого слова.

Послепраздничное эссе

Беззаботное босоногое детство осталось далеко позади – увы, это свершившийся факт. Уже давно миновали те чудесные и незабываемые годы, когда семейные и даже официальные праздники приносили нам только положительные эмоции. Мы очерствели сердцем, огрубели душой, стали очень хитрыми и расчётливыми. Дед Мороз напрасно трясёт у нас под носом зазывно приоткрытым мешком – мы больше не заглядываем туда с неприкрытым восхищением в наивном взоре и улыбкой на невинных устах.

Нам подавай трезвые, рациональные объяснения, объективные факты, конкретные доводы, полную смету и расписанный бюджет. Мы оценивающим взглядом скользим по шубке и шапочке Снегурки, прикидывая вероятную стоимость мехового воротничка и происхождение сверкающих камушков на рукавичках (бриллианты – стразы - бутылочное стекло - прошлогодние битые ёлочные игрушки).

Обилие праздничного стола вызывает смутную тоску, беспокойство и предчувствие изжоги. В мозгу идёт бешеная калькуляция калорий, в глазах появляется отчаянное выражение барашка, влекомого на шашлычное заклание. Какой же это праздник, господа? Просто публичная экзекуция! Итог подобного действа предрешён: мешки под глазами, горечь во рту и привкус обиды на весь белый свет.

Первыми под огонь нашего недовольства попадают, естественно, ближние, коих требовалось возлюбить, аки самих себя. Но если в данный момент мы сами себя остро ненавидим, то участь ближних ясна, как божий день, и мрачна, как ночь. Им повезёт, если тарелка с засохшим оливье пролетит мимо!

Огоньки на ёлке удручающе подмигивают. Да, дорогая, у меня тоже нервный тик. Сочувствую. В матушке-Европе всё ясно, как божий день. Адвокаты, весело мурлыча под нос, потирают руки в ожидании наплыва клиентов - после Нового года их конторы забиты жаждущими сбросить с себя семейные оковы. Конечно, разведутся далеко не все. Поостыв и подсчитав возможные убытки, практичные европейцы предпочитают выбросить свой стресс на помойку вместе с облезлой ёлочкой.

А если останутся взаимные послепраздничные претензии - добро пожаловать к психотерапевту! Он уже ждёт вас с профессионально-сочувственной улыбочкой на добром-предобром лице. Ну а как же быть нам - таким среднестатистическим и не вполне европейским? Как нам справляться с послепраздничным стрессом в хроническом кризисе? Январь только начался. Впереди ещё Старый Новый год. А там уж и до Дня защитника Отечества рукой подать. Редкая тарелка не долетит до цели! Держись, моя ёлочка. От скисшего майонеза ещё никто не умирал!